Карандашный грифель, черный и твердый, скользит по бумаге бережно и мягко — будто крадется. Линия послушно изгибается, повинуясь моему направлению, непокорную черту всегда можно стереть, если потребуется. Карандашный рисунок — мой любимый, возможность что-то изменить прельщает, открывает передо мной новые возможности.
Однажды я пробую акварель. Лишняя капля — и работа утопает в слезах. Слезы льются по бумаге неравномерно, как дождь по стеклу, будто вода промывает кровавую рану. Чтобы замазать лишнее, подойдут и масляные краски — спрячут ошибку под плотным непрозрачным слоем. Сколько я себя помню, всегда хочу что-то исправить, замести следы
начисто
незаметно
навсегда
Я понимаю, что есть вещи, которые нельзя изменить, поэтому смотрю лишь в ту сторону, где картинка легко складывается — как бы достраивается до совершенства. Несложные формулы какое-то время приносят желаемый результат. Это мой способ стереть прошлое.
***
Я открываю глаза. Утро. Незнакомое место. Такое впервые, ведь мне всего пятнадцать, жизнь только начинается, а бурная молодость впереди. Я еще не ощутила горький вкус алкогольных напитков и не познала радостей любовных прикосновений. За спиной — лишь детские воспоминания и первые, увы, неудачные попытки повзрослеть. Моя голова острижена. Цвет зеленки на коротких обрубках волос. Идеальный газон, малахитовая шкатулка — говорит про меня мама. На меня смотрит она — девочка со стрижкой под горшок. Голос у неё громкий и одновременно вкрадчивый, чуть приглушенный, от него становится не по себе, как-то тесно. Представляется Женей. Я не хочу с ней говорить, мне нужно осмотреться.
Это место напоминает больничную палату. Это и есть палата. У входа сидят располневшие от возраста женщины в белых халатах. Разговаривают и следят за такими, как Женя, за такими, как я. Одна из них заходит и начинает мыть пол. Запах хлорки и мокрого линолеума проникает в ноздри.
— Шлепанцы убрала! — грубый голос прямо в мозг.
Да у меня даже обуви нет ни под кроватью, нигде. Если бы я только могла крепко держаться на земле.. На мне ситцевая рубашка — только сейчас заметила, с печатью, как на посылке. А куда меня отправили? Понятия не имею. Пытаюсь вспомнить, что было вчера.
***
Я иду из школы домой, по дороге забираю младшего брата. Опять не спала всю ночь, но никто об этом не знает. В школе — скукота и радостные подростки. Жаль, что не могу разделить это счастье вместе с ними, но делаю вид. Девочки смеются и чмокаются друг с дружкой. Я тоже так делаю, чтобы не выбиваться из общей картины. Многие старшеклассницы носят длинные волосы с мелированными прядками — перышками, ходят с загаром от солярия. Просто тошнит...
Накануне навещала бабушку. Пожаловалась на бессонницу, и она дала мне феназепам. Бабушка — невролог или невропатолог, поэтому знает, как помочь. В школе я рассказываю подруге Татьяне, что у меня есть эти таблетки. Татьяна уверяет, что одной будет мало, нужно две или несколько, чтобы уснуть крепким сном на всю ночь. Я знаю, мама вернется поздно и уйдет рано. Я буду спать и прогуляю школу. А когда мама начнет будить, скажу, что мне ко второму уроку. Тогда она захватит брата и отведет его сама, прежде чем бежать на службу.
***
И вот я здесь среди незнакомых мне людей. Женщины в белом переговариваются полушепотом. Их трое или четверо. Головы их заглядывают внутрь нашей палаты, в то время как тела остались снаружи. Бесформенные массы тесно прижаты друг к другу, будто приклеены, а может быть у них одно общее тело для удобства и несколько голов для светских бесед. О чем же их разговоры? Неужели обо мне? Я такая мнительная.
В палате образуются врачи. Молодые и симпатичные. Мужчина и женщина. На вид им лет по тридцать, не больше. Может быть они муж и жена или брат и сестра. Нет, просто врачи, работают вместе. На их лицах — трогательные улыбки. Уставились на меня, как на щенка с пораненной лапой. Видно, стараются держаться профессионально, но я все равно им не верю. Здесь я вообще никому не верю. Да и не люблю, когда меня жалеют.
Мама вернулась с работы и обнаружила меня спящей. Пыталась разбудить, но я не реагировала. Мама испугалась, потом нашла таблетки. Там оставалось еще несколько штук, возможно, я съела три или четыре, точно не могу сказать. В голове всплывают обрывки воспоминаний: яркий свет, голоса. Я кручу головой из стороны в сторону. Кажется, хочу кого-нибудь ударить. В следующую секунду ударяю. Зачем — понятия не имею. Наверное, именно в этот кульминационный момент меня переодевают в веселенькую сорочку, которая теперь неплотно примыкает к моему подростковому телу.
— У тебя была попытка суицида, — говорит врач мужского пола.
Божечки. Они что, мысли читают? Поверьте, если бы хотела, сделала бы это как следует.
— Мама очень волнуется за тебя, — сочувственно кивает женский пол в белом халате.
— Какой ещё суицид? Я просто хотела поспать и прогулять школу, — говорю я.
И тут же понимаю: бесполезно. Они уже все решили.
— Нужно понаблюдать за твоим состоянием.
Конечно. Понаблюдайте.
— Полдник! — доносится из-за стены звонкий голос.
Уже хорошие новости.
Перед уходом врачи сообщают что-то женщинам смотрительницам и растворяются в темном коридоре. Я хочу в туалет. Встаю и мгновенно чувствую слабость — вялость во всем теле, неспособность к четким спланированным движениям. «Белые» женщины показывают путь и внимательно наблюдают за тем, куда я иду.
Туалеты здесь как в детском саду — без перегородок. «Белые» женщины подобно воспитателям следят за порядком, таращатся как я задираю рубашку, чтобы сесть. Мне неприятно от их пристального внимания, но я очень хочу в туалет.
Снова лежу в кровати. Опять подходит Женя, та самая девочка, протягивает яблоко. На вид ей лет двенадцать, хотя я понимаю, что она старше, ведь мы лежим в подростковом отделении. Женя пытается познакомиться. Я не хочу с ней разговаривать, тем более брать яблоко из ее рук. От неё странно пахнет. Похожий запах исходил от моей двоюродной тетки перед смертью, когда мама зачем-то заставила меня ее навестить. Мы никогда не общались, и мне почему-то было положено прийти и сказать ей до свидания. Но Женя не умирает. Она уже мертва. Меня выворачивает от отвращения, и я ничего не могу с этим поделать. Собираю всю волю в кулак и называю свое имя.
— Ты с ней осторожнее, — выглядывают из прохода «белые» женщины. — Она буйная. Шизофрения.
— Я не буйная, — отвечает Женя, понимая, что говорят о ней. — Я не буйная. Я хочу разговаривать. Я не буйная.
Женя заводит пластинку и повторяет, что она не буйная. Снова и снова. Не останавливается. Дальше я почему-то ничего не помню. Только конец: Женю связывают и делают ей укол. Женя орет сиреной, сопротивляется, но санитары знают свое дело: хватают ее, словно кошку, которой нужно влить в пасть лекарство. У меня больше нет воли, нет чувств. Смотрю на происходящее как на телевизионное реалити-шоу. Знаю, что в жизни такое бывает, но точно не со мной. Переключаю канал.
Меня переводят в другую палату — для «нормальных». Яблоко остается лежать на тумбочке.
В детских психиатрических больницах, как и во взрослых, всегда найдутся «условно нормальные». Те, у кого невроз, депрессия, суицидальные наклонности, психоз или что-нибудь еще, что проявляется не постоянно и потому позволяет считать человека почти что с царем в голове. Люди же с серьезными психическими отклонениями живут в палате, где я проснулась. Новеньких тоже сначала определяют сюда. Кто ж знает, чего от них ждать? «Белые» женщины с торчащими головами — вероятно, медсестры или санитарки. Мне всё равно, кто они. Я и не спрашиваю. Познакомившись здесь с местным колоритом, новичок может рассчитывать на перевод в более комфортные условия — туда, где лечатся небезнадежные, которым позволено носить свою одежду, а не ночнушку с печатью.
Мне повезло, около нашей палаты нет надсмотрщиков. И можно передвигаться куда угодно, только не выходить за стены отделения. Те, кто пытается улизнуть — такое иногда случается — тут же спускаются вниз по психической лестнице. Палата для буйных ждет нарушителя. Снова вернуться к «нормальным» — надо заслужить. После такого эпизода репутация, конечно, не испорчена окончательно, но осадок остается, и персонал будет бдительно следить за каждым шагом и даже вдохом. Хотя, если честно, здесь следят за всеми. Одно неверное движение, — и тебя ждет участь Женьки — мертвой при жизни девочки.
Едим мы за длинными белыми столами, почти как на свадьбе. С ролью тамады великолепно справляется медсестра со звонким голосом. Они тут все довольно громкие. «Таблетки, девочки, таблетки!» — кричит она после завтрака. И те, кто поел, собираются в очередь, словно в свадебную игру Ручеек. На завтрак — вязкая каша, хлеб, сливочное масло и кусок подкопченной колбасы. Ножей здесь не дают, впрочем, как и вилок. Поэтому масло приходится втирать в хлеб алюминиевой ложкой. Из чайников, помеченных номерными знаками, наливают приторный чай. Буйных кормят прямо в палате — завтрак в постель, как в лучших отелях.
Иногда, глядя на человека, думаешь что он по ошибке оказался в палате для «нормальных», но немного пообщавшись с ним, понимаешь, что он настолько позитивный и доброжелательный, что тоже имеет право обитать здесь. Есть у нас одна такая — девушка с внешностью индианки. Она прилетела к нам с другой планеты, и прямиком сюда. С ней круто поболтать — не каждый день встречаешь настоящую инопланетянку. Буйные же пациентки живут здесь постоянно. Когда они вырастают, их переводят уже во взрослое отделение. Таких здесь, к сожалению, не лечат. А можно ли их вылечить? Я не знаю. Их просто содержат: кормят, меняют белье, дают лекарства, делают успокоительные уколы, иногда связывают. Все это называется уходом — облегчением страданий больных душою.
Когда я иду в туалет, в дверном проеме вижу Женю. Туалеты расположены как раз напротив палаты для буйных. Она зовет меня к себе, но нам нельзя общаться — теперь мы по разные стороны этого мира.
Живу я в светлой комнате на десять коек. Из них заняты только шесть. Стены здесь не зеленые, как в палате для буйных, а нежно-бежевые — пастельные. Я никогда не бывала в детских лагерях, но обстановка здесь вполне похожая, судя по рассказам тех, кто постоянно туда ездил. Девочки, каждая на своей кровати, общаются между собой, рассказывают страшные истории.
Вот Оля по прозвищу Шиза. Ее место у окна. Кажется, я ее знаю — ну, конечно, знаю! Мы виделись в прошлой жизни на курсах по риторике. Надо же? Как тесен мир. Чему же такому нас там научили, если мы обе оказались здесь? Вот уж, действительно, страшно. У Оли длинные прямые волосы, как сосульки. Цвет какой-то невнятный, почти прозрачный, но, кажется, она всё-таки блондинка. Оля считает себя «гранжой», ее кумир — Курт Кобейн. Оля пыталась отрезать себе кисть руки, поэтому она здесь.
У Марины панические атаки. Марина красивая, очень изящная и похожа на восклицательный знак в самом положительном смысле, а еще на француженку с большими карими глазами. Она носит рыжее каре и накладные ногти. Ей разрешили их оставить, потому что она пришла сюда добровольно. Теперь Марина вынимает ногтями косточки из винограда, поддевает их, как маленькой лопаткой.
У Иры огромная грудь — я такую никогда в жизни не видела. Ей даже приходится спать в лифчике, чтобы ночью грудь не «сбежала». Она так и говорит, что боится её растерять.
Галя мне не сильно нравится. Слишком много косметики: синие тени, откровенные топы, высокий лоб, покрытый мелкой сыпью. И сама она какая-то жилистая. Много ненормативной лексики и мужчин — в её прошлом, настоящем и, кажется, будущем. Всем рассказывает, что ведёт половую жизнь с двенадцати лет. Не то чтобы меня это пугает или отталкивает, просто Галя совершенно не чувствует пространственных границ. Подходит почти вплотную, понижает голос до доверительного шепота, будто собирается сообщить страшную тайну, и в финале из её рта неминуемо вылетает: «Пиздец», да так шепеляво, что сразу вспоминается моя школьная учительница английского, которая во втором классе объясняла произношение звука «th» на примере слов that (звонкий) и think (глухой). Можете себе представить мое недоумение.
Есть здесь и очень хорошие девочки. Обычно они надолго не задерживаются. Кто-то напился до беспамятства, кто-то однажды не пришёл ночевать домой — и вот уже приходится участвовать во всем этом бюрократическом ритуале. Иногда достаточно одного дня, пока родители не заберут их под свою ответственность.
Это не мой случай. Мама приезжает ко мне и говорит, что сильно напугана, ведь у меня есть порез на руке.
Это знак. Это метка.
Такой порез есть еще у Татьяны, а Леночек вообще перестаралась на спор. Это мои любимые школьные подружки. Тем не менее их родители не спешат помещать своих доченек на принудительное лечение. Однако улик достаточно, чтобы продержать меня здесь какое-то время. А за окном уже конец первого весеннего месяца. И я во всей красе ощущаю мамину заботу. Только воистину ответственный родитель доверяет своего ребенка опытным врачам, которые каждый день объясняют мне мое сложное состояние.
Мама любит меня, словно дикая самка, охраняющая своих детенышей от хищников. Врагов мама видит повсюду: в лице моих нехороших подруг, безответственного отца, городских сумасшедших и педофилов, которых я ни разу не встречала, но точно знаю, что они существуют.
Мама считает, что я слишком мала, чтобы думать и принимать взрослые решения, поэтому мои подростковые выходки видятся ей серьезным заболеванием. Мама всегда хочет знать ход моих мыслей, поэтому читает мои дневники. В последний раз она подглядела в мою синюю тетрадочку и заявила, что я думаю совсем не о том, о чем должны девочки моего возраста. Я так взбесилась, что порвала свои мысли в синем переплёте к чёртовой матери и спустила их в унитаз. Сортир засорился, а я кричала, что никогда, никогда больше не буду писать. Я так орала, что мама уже тогда отметила мое нестабильное психическое состояние. Обещание я, конечно, не сдержала. Просто стала осторожнее. Пишу где ни попадя: в школьных тетрадках, записных книжках, между рисунками. И всегда держу мысли при себе, а главное — ношу их с собой.
Мама работает врачом и отлично знакома с системой здравоохранения. Поэтому я здесь. Она уверена, что в больнице меня вылечат от дурного воображения и глупых поступков, сотрут с моих рук шрамы — и выпустят отсюда абсолютно нормальным человеком. Но самое главное — это среда: здесь я в абсолютнейшей безопасности. А потом я снова отращу длинные волосы, заплету их в косы и стану послушной девочкой, какой была лет до четырнадцати. Мама, наверное, очень скучает по мне маленькой и удобненькой.
Ко мне приезжает отец. Когда-то мама не смогла лишить его родительских прав без моего согласия, поэтому теперь он может меня навещать. Привозит мандарины и сигареты, чтобы хоть как-то скрасить мое безвыходное положение. Респект ему за это.
Здесь курят все, хотя и запрещено. У туалета караулим по очереди. Иногда разрешают закрыть дверь, если «по-большому». Тогда две девочки остаются внутри, а две снаружи на «шухере». Потом меняемся. Сигареты — ценная вещь. Их могут стащить «детдомовские», отбывающие свой срок за плохое поведение. У «детдомовских» отдельная палата. Там они заваривают чифир и складывают в кучу все таблетки, которые удалось накопить, чтобы потом принять их разом. Когда «детдомовских» выписывают, добрые медсестры предупреждают нас, хороших и нормальных, чтобы мы проверили свои вещи. Одна такая девочка втерлась ко мне в доверие. Не помню, как её зовут. Знаю только, что она очень любит певицу Шакиру и пытается двигаться, как она. Приходила к нам в палату, предлагала чифир и показывала свои движения. А когда выписывалась, украла мои трусы. Где теперь «детдомовские»? Вероятно, выросли. Только теперь, наверное, крепкий чай они заваривают где-нибудь в другом месте.
Папа с мамой давно в разводе и просто не переваривают друг друга. Папа хочет забрать меня отсюда, но мама ему запретила. Хотя куда он меня заберёт, если даже к себе на порог не пускает? Однажды мы с мамой сильно поругались, и я умоляла его принять меня. Но у отца теперь новая жена, да и дочь другая — помладше и получше. Она не красит волосы в зелёный, на нее большие надежды. А на меня, кажется, все уже забили.
Папа считает, что мама меня такой сделала. Ну, такой сумасшедшей. Мама, напротив, винит в моей «таковости» отца. А я вот не знаю, какая я, зато подглядела в медицинской карте свой диагноз: пограничное расстройство личности. Моя личность на грани расстройства. Или так: моя личность так расстроилась, что потеряла всякие границы. Если бы я охраняла границы своей личности, то никогда бы не впустила в себя столько лишнего. Но пока я только понимаю, что изучают меня, и ещё не знаю, что очень скоро сама начну изучать людей — навешивать на них клише, ярлыки и всё такое.
***
Мне сорок лет, и вся жизнь ещё впереди. Да и дети скоро вырастут. Мои дети — лучшее, что у меня есть. Так говорят все нормальные мамы. Да и вообще все нормальные люди так говорят. Не просто говорят — верят в это. И я хочу верить.
Моя мама теперь любящая бабушка, и я начинаю ее в чем-то понимать. Только в чем-то. Однажды она попросила у меня прощения. И я больше не злюсь. А еще она хотела воспитывать моих детей вместе со мной. Я не позволила. В этом мы с ней похожи. Моему брату сейчас тридцать. Мы очень близки. Неудивительно, ведь у нас — общая мама, хотя отцы и разные. Мама была замужем три раза. А теперь на ее холодильнике висит магнит: «Мужчина — это, конечно, хорошо, но зачем держать его дома..». Мама приглашает нас с братом на чай и готовит вкуснейшую выпечку. У каждого печенья своё оригинальное название — сложное настолько, что не сразу поймёшь, что труднее: его запомнить или приготовить.
Только моя идеальная картинка семьи почему-то плывёт, ускользает от меня, хотя я изо всех сил стараюсь ее удержать. Линии размываются. Рисунок становится всё больше похож на акварель — на глаза с потекшей тушью, на бензин в дождевой луже, который расползается по дороге радужными пятнами. Я пыталась все забыть, выбросить из головы и начать жизнь сначала.
Вышла замуж.
Молодец!
Родила детей и не одного.
Просто супер!
Не бросила карьеру.
Было трудно, но я справилась.
Готовила супы и убирала дом.
Хозяюшка!
Любила своих друзей.
Я действительно очень привязываюсь к людям и грущу, если они от меня отворачиваются.
Старалась общаться с родственниками.
Всё напрасно.
Я пытаюсь набросать новый скетч, однако контуры размываются, проявляя всё, что когда-то я стерла или закрасила. Прошлое возвращается волнами, накрывая неожиданно, погружая в пену одинаковых дней. Иногда мне становится так плохо, что я делаю перерыв. Я хочу уснуть, а проснуться в том же месте, с теми же людьми, но счастливой. Я хочу стать как Кейт Уинслет с синими волосами в «Вечном сиянии чистого разума». Раньше я думала, что опыт обогащает, что важно взять лишь то, что пригодится в будущем, а остальное — сложить в мешок и зарыть в глубокую яму.
***
В нашей палате появилась новая девочка кудряшка, евреечка-неформалка Катюха. Ужасно милая.
Теперь мы много разговариваем о музыке и вообще обо всём. Она такая же меломанка, как и я. Мечтаем, что будем делать на свободе. Интересно, как сложилась ее жизнь? Она такая позитивная и солнечная, даже не помню по какой причине она здесь оказалась.
С Катюхой мы ходим вместе мыться. Душ здесь можно принимать только раз в неделю, по двое и под чутким контролем «белых» женщин. Мы договариваемся с девочками заранее, кто с кем будет мыться, ведь целых пятнадцать минут по таймеру нам предстоит стоять друг напротив друга каждая в своей ванной без шторок и каких-либо перегородок. Ну и конечно же с «белыми» женщинами в дверном проеме. Куда же без них? Они уже как элемент интерьера. Раньше мы делали это с Олей Шизой, той, что едва не осталась без руки. Всё-таки хорошо, что руку пришили на место и отпустили маленькую «гранжу» домой. Я встречу её на свободе совершенно случайно на продуктовом рынке в Северном Тушино. Она очень изменится и будет ходить в атласной мини-юбке и в колготках-сеточках, а в ушах заблестят аккуратные сережки-бусинки. На месте, где кисть — засверкает браслет с разноцветными камушками.
С Катюхой мы без конца хохочем. Иногда на нас косо смотрят «белые» женщины и грозятся перевести в палату, вы сами теперь знаете, в какую. Мы постоянно обсуждаем план побега — он очень сложный, и мы жутко гордимся тем, что такое придумали.
Иногда нас выводят гулять на территорию. Такая опция доступна для долгожителей — тех, кто не поддается лечению или отказывается признавать свою болезнь, ну и для буйных — они же здесь живут. А свежий воздух необходим всем, даже таким, как мы. Буйные гуляют вместе с нами. Их ведут на веревочке, как мартышка в советском мультике ведёт своих непослушных детенышей-обезьянок.
После третьей прогулки наш план готов. И знаете, кто нам поможет? Женя. Та самая Женя, которая встречала меня в первый день с яблоком, — мёртвая живая девочка. На самом деле Женька нормальная, если её не доводить. Но сейчас нам как раз это и нужно. Это часть плана побега и, похоже, худший поступок в моей жизни. Хотя я делаю это ради всеобщего блага. Ставки высоки. Если план провалится, куковать нам вместе с Женькой и с димедролом в попах. А это очень болезненный укол: попа становится каменной и синей. Спать на спине не получится дня три. Знаю не понаслышке. А я очень люблю спать на спине.
По дороге до дерева, в листве которого обычно гуляет наша славная компания, Катюха незаметно начинает разговор с Женей. Мое дело — отвлечь няню — женщину, неопределенного возраста и профессии, но не из касты «белых», хотя они все здесь заодно. Я несу какую-то чушь про скворцов и птичьи гнезда, а она что-то отвечает, наверное, ей со мной интересно. Я всегда очень нравлюсь пожилым людям. Старики меня обожают до сих пор. Вдруг раздается вопль: Женя вырывается, кричит и кусает Катюху. Няня пытается удержать Женю, но одна она явно не справится.
— Мы за подмогой! — быстро бежим в сторону корпуса, пока никто не опомнился. Огибаем здание. Крики становятся тише. Надеюсь, Катюха не заболеет шизофренией от укуса. Рядом с забором растет липа, мы с Катюхой давно её приметили. Всё еще доносятся истошные вопли Жени. Прости нас, Женька! Сегодня ты стала для нас великомученицей. Прощай, наш милый друг…
Мы забираемся на дерево и видим, как к Жене подбегают санитары. По ту сторону забора — дорога. Прыжок, легкое падение, ссадины на ладонях. И вот мы уже голосуем на тротуаре. Запах асфальта перемешивается с пылью, шум большого города бьет в уши, придает нам сил — так пахнет и звучит свобода.
— Девочки, вам куда? — выглядывает из окна притормозивший на девятке водитель.
Вроде, не похож на маньяка. Мы просим подвезти до метро. Денег нет, честно признаемся. С третьей попытки нам удается уехать подальше от лечебного дома для детских несчастных голов. Прощаемся с Катюхой у турникетов метро «Коломенская». Теперь нам следует разделиться, наши жизни расходятся.
***
Стереть, замазать, убежать, застирать, обновить, перекрасить, высветлить, отстирать…
Я осваиваю акварель. Это кажется мне невозможным, непостижимым. Ничто не дается мне так сложно, как эта дурацкая акварель. Хочется порвать рисунок, смять в мокрый бумажный комок и запустить в глубину неба, швырнув в никуда.
Я сама выбрала себе жизнь, приняла условия этой вселенной, лишь бы никогда больше не встретиться с буйными.
Бедная Женька. Как она там? Уже не девочка, женщина, навеки запертая в глубинах собственной души. Всё, что есть у Женьки, — её внутренний мир, почти не соприкасающийся с внешним, почти нормальным. Наверное, как и раньше, при появлении нового человека Женька хочет заговорить. Жаль, что она не рисует, может быть так, удалось бы хоть немного заглянуть ей в душу.
Однажды я пробую акварель. Лишняя капля — и работа утопает в слезах. Слезы льются по бумаге неравномерно, как дождь по стеклу, будто вода промывает кровавую рану. Чтобы замазать лишнее, подойдут и масляные краски — спрячут ошибку под плотным непрозрачным слоем. Сколько я себя помню, всегда хочу что-то исправить, замести следы
начисто
незаметно
навсегда
Я понимаю, что есть вещи, которые нельзя изменить, поэтому смотрю лишь в ту сторону, где картинка легко складывается — как бы достраивается до совершенства. Несложные формулы какое-то время приносят желаемый результат. Это мой способ стереть прошлое.
***
Я открываю глаза. Утро. Незнакомое место. Такое впервые, ведь мне всего пятнадцать, жизнь только начинается, а бурная молодость впереди. Я еще не ощутила горький вкус алкогольных напитков и не познала радостей любовных прикосновений. За спиной — лишь детские воспоминания и первые, увы, неудачные попытки повзрослеть. Моя голова острижена. Цвет зеленки на коротких обрубках волос. Идеальный газон, малахитовая шкатулка — говорит про меня мама. На меня смотрит она — девочка со стрижкой под горшок. Голос у неё громкий и одновременно вкрадчивый, чуть приглушенный, от него становится не по себе, как-то тесно. Представляется Женей. Я не хочу с ней говорить, мне нужно осмотреться.
Это место напоминает больничную палату. Это и есть палата. У входа сидят располневшие от возраста женщины в белых халатах. Разговаривают и следят за такими, как Женя, за такими, как я. Одна из них заходит и начинает мыть пол. Запах хлорки и мокрого линолеума проникает в ноздри.
— Шлепанцы убрала! — грубый голос прямо в мозг.
Да у меня даже обуви нет ни под кроватью, нигде. Если бы я только могла крепко держаться на земле.. На мне ситцевая рубашка — только сейчас заметила, с печатью, как на посылке. А куда меня отправили? Понятия не имею. Пытаюсь вспомнить, что было вчера.
***
Я иду из школы домой, по дороге забираю младшего брата. Опять не спала всю ночь, но никто об этом не знает. В школе — скукота и радостные подростки. Жаль, что не могу разделить это счастье вместе с ними, но делаю вид. Девочки смеются и чмокаются друг с дружкой. Я тоже так делаю, чтобы не выбиваться из общей картины. Многие старшеклассницы носят длинные волосы с мелированными прядками — перышками, ходят с загаром от солярия. Просто тошнит...
Накануне навещала бабушку. Пожаловалась на бессонницу, и она дала мне феназепам. Бабушка — невролог или невропатолог, поэтому знает, как помочь. В школе я рассказываю подруге Татьяне, что у меня есть эти таблетки. Татьяна уверяет, что одной будет мало, нужно две или несколько, чтобы уснуть крепким сном на всю ночь. Я знаю, мама вернется поздно и уйдет рано. Я буду спать и прогуляю школу. А когда мама начнет будить, скажу, что мне ко второму уроку. Тогда она захватит брата и отведет его сама, прежде чем бежать на службу.
***
И вот я здесь среди незнакомых мне людей. Женщины в белом переговариваются полушепотом. Их трое или четверо. Головы их заглядывают внутрь нашей палаты, в то время как тела остались снаружи. Бесформенные массы тесно прижаты друг к другу, будто приклеены, а может быть у них одно общее тело для удобства и несколько голов для светских бесед. О чем же их разговоры? Неужели обо мне? Я такая мнительная.
В палате образуются врачи. Молодые и симпатичные. Мужчина и женщина. На вид им лет по тридцать, не больше. Может быть они муж и жена или брат и сестра. Нет, просто врачи, работают вместе. На их лицах — трогательные улыбки. Уставились на меня, как на щенка с пораненной лапой. Видно, стараются держаться профессионально, но я все равно им не верю. Здесь я вообще никому не верю. Да и не люблю, когда меня жалеют.
Мама вернулась с работы и обнаружила меня спящей. Пыталась разбудить, но я не реагировала. Мама испугалась, потом нашла таблетки. Там оставалось еще несколько штук, возможно, я съела три или четыре, точно не могу сказать. В голове всплывают обрывки воспоминаний: яркий свет, голоса. Я кручу головой из стороны в сторону. Кажется, хочу кого-нибудь ударить. В следующую секунду ударяю. Зачем — понятия не имею. Наверное, именно в этот кульминационный момент меня переодевают в веселенькую сорочку, которая теперь неплотно примыкает к моему подростковому телу.
— У тебя была попытка суицида, — говорит врач мужского пола.
Божечки. Они что, мысли читают? Поверьте, если бы хотела, сделала бы это как следует.
— Мама очень волнуется за тебя, — сочувственно кивает женский пол в белом халате.
— Какой ещё суицид? Я просто хотела поспать и прогулять школу, — говорю я.
И тут же понимаю: бесполезно. Они уже все решили.
— Нужно понаблюдать за твоим состоянием.
Конечно. Понаблюдайте.
— Полдник! — доносится из-за стены звонкий голос.
Уже хорошие новости.
Перед уходом врачи сообщают что-то женщинам смотрительницам и растворяются в темном коридоре. Я хочу в туалет. Встаю и мгновенно чувствую слабость — вялость во всем теле, неспособность к четким спланированным движениям. «Белые» женщины показывают путь и внимательно наблюдают за тем, куда я иду.
Туалеты здесь как в детском саду — без перегородок. «Белые» женщины подобно воспитателям следят за порядком, таращатся как я задираю рубашку, чтобы сесть. Мне неприятно от их пристального внимания, но я очень хочу в туалет.
Снова лежу в кровати. Опять подходит Женя, та самая девочка, протягивает яблоко. На вид ей лет двенадцать, хотя я понимаю, что она старше, ведь мы лежим в подростковом отделении. Женя пытается познакомиться. Я не хочу с ней разговаривать, тем более брать яблоко из ее рук. От неё странно пахнет. Похожий запах исходил от моей двоюродной тетки перед смертью, когда мама зачем-то заставила меня ее навестить. Мы никогда не общались, и мне почему-то было положено прийти и сказать ей до свидания. Но Женя не умирает. Она уже мертва. Меня выворачивает от отвращения, и я ничего не могу с этим поделать. Собираю всю волю в кулак и называю свое имя.
— Ты с ней осторожнее, — выглядывают из прохода «белые» женщины. — Она буйная. Шизофрения.
— Я не буйная, — отвечает Женя, понимая, что говорят о ней. — Я не буйная. Я хочу разговаривать. Я не буйная.
Женя заводит пластинку и повторяет, что она не буйная. Снова и снова. Не останавливается. Дальше я почему-то ничего не помню. Только конец: Женю связывают и делают ей укол. Женя орет сиреной, сопротивляется, но санитары знают свое дело: хватают ее, словно кошку, которой нужно влить в пасть лекарство. У меня больше нет воли, нет чувств. Смотрю на происходящее как на телевизионное реалити-шоу. Знаю, что в жизни такое бывает, но точно не со мной. Переключаю канал.
Меня переводят в другую палату — для «нормальных». Яблоко остается лежать на тумбочке.
В детских психиатрических больницах, как и во взрослых, всегда найдутся «условно нормальные». Те, у кого невроз, депрессия, суицидальные наклонности, психоз или что-нибудь еще, что проявляется не постоянно и потому позволяет считать человека почти что с царем в голове. Люди же с серьезными психическими отклонениями живут в палате, где я проснулась. Новеньких тоже сначала определяют сюда. Кто ж знает, чего от них ждать? «Белые» женщины с торчащими головами — вероятно, медсестры или санитарки. Мне всё равно, кто они. Я и не спрашиваю. Познакомившись здесь с местным колоритом, новичок может рассчитывать на перевод в более комфортные условия — туда, где лечатся небезнадежные, которым позволено носить свою одежду, а не ночнушку с печатью.
Мне повезло, около нашей палаты нет надсмотрщиков. И можно передвигаться куда угодно, только не выходить за стены отделения. Те, кто пытается улизнуть — такое иногда случается — тут же спускаются вниз по психической лестнице. Палата для буйных ждет нарушителя. Снова вернуться к «нормальным» — надо заслужить. После такого эпизода репутация, конечно, не испорчена окончательно, но осадок остается, и персонал будет бдительно следить за каждым шагом и даже вдохом. Хотя, если честно, здесь следят за всеми. Одно неверное движение, — и тебя ждет участь Женьки — мертвой при жизни девочки.
Едим мы за длинными белыми столами, почти как на свадьбе. С ролью тамады великолепно справляется медсестра со звонким голосом. Они тут все довольно громкие. «Таблетки, девочки, таблетки!» — кричит она после завтрака. И те, кто поел, собираются в очередь, словно в свадебную игру Ручеек. На завтрак — вязкая каша, хлеб, сливочное масло и кусок подкопченной колбасы. Ножей здесь не дают, впрочем, как и вилок. Поэтому масло приходится втирать в хлеб алюминиевой ложкой. Из чайников, помеченных номерными знаками, наливают приторный чай. Буйных кормят прямо в палате — завтрак в постель, как в лучших отелях.
Иногда, глядя на человека, думаешь что он по ошибке оказался в палате для «нормальных», но немного пообщавшись с ним, понимаешь, что он настолько позитивный и доброжелательный, что тоже имеет право обитать здесь. Есть у нас одна такая — девушка с внешностью индианки. Она прилетела к нам с другой планеты, и прямиком сюда. С ней круто поболтать — не каждый день встречаешь настоящую инопланетянку. Буйные же пациентки живут здесь постоянно. Когда они вырастают, их переводят уже во взрослое отделение. Таких здесь, к сожалению, не лечат. А можно ли их вылечить? Я не знаю. Их просто содержат: кормят, меняют белье, дают лекарства, делают успокоительные уколы, иногда связывают. Все это называется уходом — облегчением страданий больных душою.
Когда я иду в туалет, в дверном проеме вижу Женю. Туалеты расположены как раз напротив палаты для буйных. Она зовет меня к себе, но нам нельзя общаться — теперь мы по разные стороны этого мира.
Живу я в светлой комнате на десять коек. Из них заняты только шесть. Стены здесь не зеленые, как в палате для буйных, а нежно-бежевые — пастельные. Я никогда не бывала в детских лагерях, но обстановка здесь вполне похожая, судя по рассказам тех, кто постоянно туда ездил. Девочки, каждая на своей кровати, общаются между собой, рассказывают страшные истории.
Вот Оля по прозвищу Шиза. Ее место у окна. Кажется, я ее знаю — ну, конечно, знаю! Мы виделись в прошлой жизни на курсах по риторике. Надо же? Как тесен мир. Чему же такому нас там научили, если мы обе оказались здесь? Вот уж, действительно, страшно. У Оли длинные прямые волосы, как сосульки. Цвет какой-то невнятный, почти прозрачный, но, кажется, она всё-таки блондинка. Оля считает себя «гранжой», ее кумир — Курт Кобейн. Оля пыталась отрезать себе кисть руки, поэтому она здесь.
У Марины панические атаки. Марина красивая, очень изящная и похожа на восклицательный знак в самом положительном смысле, а еще на француженку с большими карими глазами. Она носит рыжее каре и накладные ногти. Ей разрешили их оставить, потому что она пришла сюда добровольно. Теперь Марина вынимает ногтями косточки из винограда, поддевает их, как маленькой лопаткой.
У Иры огромная грудь — я такую никогда в жизни не видела. Ей даже приходится спать в лифчике, чтобы ночью грудь не «сбежала». Она так и говорит, что боится её растерять.
Галя мне не сильно нравится. Слишком много косметики: синие тени, откровенные топы, высокий лоб, покрытый мелкой сыпью. И сама она какая-то жилистая. Много ненормативной лексики и мужчин — в её прошлом, настоящем и, кажется, будущем. Всем рассказывает, что ведёт половую жизнь с двенадцати лет. Не то чтобы меня это пугает или отталкивает, просто Галя совершенно не чувствует пространственных границ. Подходит почти вплотную, понижает голос до доверительного шепота, будто собирается сообщить страшную тайну, и в финале из её рта неминуемо вылетает: «Пиздец», да так шепеляво, что сразу вспоминается моя школьная учительница английского, которая во втором классе объясняла произношение звука «th» на примере слов that (звонкий) и think (глухой). Можете себе представить мое недоумение.
Есть здесь и очень хорошие девочки. Обычно они надолго не задерживаются. Кто-то напился до беспамятства, кто-то однажды не пришёл ночевать домой — и вот уже приходится участвовать во всем этом бюрократическом ритуале. Иногда достаточно одного дня, пока родители не заберут их под свою ответственность.
Это не мой случай. Мама приезжает ко мне и говорит, что сильно напугана, ведь у меня есть порез на руке.
Это знак. Это метка.
Такой порез есть еще у Татьяны, а Леночек вообще перестаралась на спор. Это мои любимые школьные подружки. Тем не менее их родители не спешат помещать своих доченек на принудительное лечение. Однако улик достаточно, чтобы продержать меня здесь какое-то время. А за окном уже конец первого весеннего месяца. И я во всей красе ощущаю мамину заботу. Только воистину ответственный родитель доверяет своего ребенка опытным врачам, которые каждый день объясняют мне мое сложное состояние.
Мама любит меня, словно дикая самка, охраняющая своих детенышей от хищников. Врагов мама видит повсюду: в лице моих нехороших подруг, безответственного отца, городских сумасшедших и педофилов, которых я ни разу не встречала, но точно знаю, что они существуют.
Мама считает, что я слишком мала, чтобы думать и принимать взрослые решения, поэтому мои подростковые выходки видятся ей серьезным заболеванием. Мама всегда хочет знать ход моих мыслей, поэтому читает мои дневники. В последний раз она подглядела в мою синюю тетрадочку и заявила, что я думаю совсем не о том, о чем должны девочки моего возраста. Я так взбесилась, что порвала свои мысли в синем переплёте к чёртовой матери и спустила их в унитаз. Сортир засорился, а я кричала, что никогда, никогда больше не буду писать. Я так орала, что мама уже тогда отметила мое нестабильное психическое состояние. Обещание я, конечно, не сдержала. Просто стала осторожнее. Пишу где ни попадя: в школьных тетрадках, записных книжках, между рисунками. И всегда держу мысли при себе, а главное — ношу их с собой.
Мама работает врачом и отлично знакома с системой здравоохранения. Поэтому я здесь. Она уверена, что в больнице меня вылечат от дурного воображения и глупых поступков, сотрут с моих рук шрамы — и выпустят отсюда абсолютно нормальным человеком. Но самое главное — это среда: здесь я в абсолютнейшей безопасности. А потом я снова отращу длинные волосы, заплету их в косы и стану послушной девочкой, какой была лет до четырнадцати. Мама, наверное, очень скучает по мне маленькой и удобненькой.
Ко мне приезжает отец. Когда-то мама не смогла лишить его родительских прав без моего согласия, поэтому теперь он может меня навещать. Привозит мандарины и сигареты, чтобы хоть как-то скрасить мое безвыходное положение. Респект ему за это.
Здесь курят все, хотя и запрещено. У туалета караулим по очереди. Иногда разрешают закрыть дверь, если «по-большому». Тогда две девочки остаются внутри, а две снаружи на «шухере». Потом меняемся. Сигареты — ценная вещь. Их могут стащить «детдомовские», отбывающие свой срок за плохое поведение. У «детдомовских» отдельная палата. Там они заваривают чифир и складывают в кучу все таблетки, которые удалось накопить, чтобы потом принять их разом. Когда «детдомовских» выписывают, добрые медсестры предупреждают нас, хороших и нормальных, чтобы мы проверили свои вещи. Одна такая девочка втерлась ко мне в доверие. Не помню, как её зовут. Знаю только, что она очень любит певицу Шакиру и пытается двигаться, как она. Приходила к нам в палату, предлагала чифир и показывала свои движения. А когда выписывалась, украла мои трусы. Где теперь «детдомовские»? Вероятно, выросли. Только теперь, наверное, крепкий чай они заваривают где-нибудь в другом месте.
Папа с мамой давно в разводе и просто не переваривают друг друга. Папа хочет забрать меня отсюда, но мама ему запретила. Хотя куда он меня заберёт, если даже к себе на порог не пускает? Однажды мы с мамой сильно поругались, и я умоляла его принять меня. Но у отца теперь новая жена, да и дочь другая — помладше и получше. Она не красит волосы в зелёный, на нее большие надежды. А на меня, кажется, все уже забили.
Папа считает, что мама меня такой сделала. Ну, такой сумасшедшей. Мама, напротив, винит в моей «таковости» отца. А я вот не знаю, какая я, зато подглядела в медицинской карте свой диагноз: пограничное расстройство личности. Моя личность на грани расстройства. Или так: моя личность так расстроилась, что потеряла всякие границы. Если бы я охраняла границы своей личности, то никогда бы не впустила в себя столько лишнего. Но пока я только понимаю, что изучают меня, и ещё не знаю, что очень скоро сама начну изучать людей — навешивать на них клише, ярлыки и всё такое.
***
Мне сорок лет, и вся жизнь ещё впереди. Да и дети скоро вырастут. Мои дети — лучшее, что у меня есть. Так говорят все нормальные мамы. Да и вообще все нормальные люди так говорят. Не просто говорят — верят в это. И я хочу верить.
Моя мама теперь любящая бабушка, и я начинаю ее в чем-то понимать. Только в чем-то. Однажды она попросила у меня прощения. И я больше не злюсь. А еще она хотела воспитывать моих детей вместе со мной. Я не позволила. В этом мы с ней похожи. Моему брату сейчас тридцать. Мы очень близки. Неудивительно, ведь у нас — общая мама, хотя отцы и разные. Мама была замужем три раза. А теперь на ее холодильнике висит магнит: «Мужчина — это, конечно, хорошо, но зачем держать его дома..». Мама приглашает нас с братом на чай и готовит вкуснейшую выпечку. У каждого печенья своё оригинальное название — сложное настолько, что не сразу поймёшь, что труднее: его запомнить или приготовить.
Только моя идеальная картинка семьи почему-то плывёт, ускользает от меня, хотя я изо всех сил стараюсь ее удержать. Линии размываются. Рисунок становится всё больше похож на акварель — на глаза с потекшей тушью, на бензин в дождевой луже, который расползается по дороге радужными пятнами. Я пыталась все забыть, выбросить из головы и начать жизнь сначала.
Вышла замуж.
Молодец!
Родила детей и не одного.
Просто супер!
Не бросила карьеру.
Было трудно, но я справилась.
Готовила супы и убирала дом.
Хозяюшка!
Любила своих друзей.
Я действительно очень привязываюсь к людям и грущу, если они от меня отворачиваются.
Старалась общаться с родственниками.
Всё напрасно.
Я пытаюсь набросать новый скетч, однако контуры размываются, проявляя всё, что когда-то я стерла или закрасила. Прошлое возвращается волнами, накрывая неожиданно, погружая в пену одинаковых дней. Иногда мне становится так плохо, что я делаю перерыв. Я хочу уснуть, а проснуться в том же месте, с теми же людьми, но счастливой. Я хочу стать как Кейт Уинслет с синими волосами в «Вечном сиянии чистого разума». Раньше я думала, что опыт обогащает, что важно взять лишь то, что пригодится в будущем, а остальное — сложить в мешок и зарыть в глубокую яму.
***
В нашей палате появилась новая девочка кудряшка, евреечка-неформалка Катюха. Ужасно милая.
Теперь мы много разговариваем о музыке и вообще обо всём. Она такая же меломанка, как и я. Мечтаем, что будем делать на свободе. Интересно, как сложилась ее жизнь? Она такая позитивная и солнечная, даже не помню по какой причине она здесь оказалась.
С Катюхой мы ходим вместе мыться. Душ здесь можно принимать только раз в неделю, по двое и под чутким контролем «белых» женщин. Мы договариваемся с девочками заранее, кто с кем будет мыться, ведь целых пятнадцать минут по таймеру нам предстоит стоять друг напротив друга каждая в своей ванной без шторок и каких-либо перегородок. Ну и конечно же с «белыми» женщинами в дверном проеме. Куда же без них? Они уже как элемент интерьера. Раньше мы делали это с Олей Шизой, той, что едва не осталась без руки. Всё-таки хорошо, что руку пришили на место и отпустили маленькую «гранжу» домой. Я встречу её на свободе совершенно случайно на продуктовом рынке в Северном Тушино. Она очень изменится и будет ходить в атласной мини-юбке и в колготках-сеточках, а в ушах заблестят аккуратные сережки-бусинки. На месте, где кисть — засверкает браслет с разноцветными камушками.
С Катюхой мы без конца хохочем. Иногда на нас косо смотрят «белые» женщины и грозятся перевести в палату, вы сами теперь знаете, в какую. Мы постоянно обсуждаем план побега — он очень сложный, и мы жутко гордимся тем, что такое придумали.
Иногда нас выводят гулять на территорию. Такая опция доступна для долгожителей — тех, кто не поддается лечению или отказывается признавать свою болезнь, ну и для буйных — они же здесь живут. А свежий воздух необходим всем, даже таким, как мы. Буйные гуляют вместе с нами. Их ведут на веревочке, как мартышка в советском мультике ведёт своих непослушных детенышей-обезьянок.
После третьей прогулки наш план готов. И знаете, кто нам поможет? Женя. Та самая Женя, которая встречала меня в первый день с яблоком, — мёртвая живая девочка. На самом деле Женька нормальная, если её не доводить. Но сейчас нам как раз это и нужно. Это часть плана побега и, похоже, худший поступок в моей жизни. Хотя я делаю это ради всеобщего блага. Ставки высоки. Если план провалится, куковать нам вместе с Женькой и с димедролом в попах. А это очень болезненный укол: попа становится каменной и синей. Спать на спине не получится дня три. Знаю не понаслышке. А я очень люблю спать на спине.
По дороге до дерева, в листве которого обычно гуляет наша славная компания, Катюха незаметно начинает разговор с Женей. Мое дело — отвлечь няню — женщину, неопределенного возраста и профессии, но не из касты «белых», хотя они все здесь заодно. Я несу какую-то чушь про скворцов и птичьи гнезда, а она что-то отвечает, наверное, ей со мной интересно. Я всегда очень нравлюсь пожилым людям. Старики меня обожают до сих пор. Вдруг раздается вопль: Женя вырывается, кричит и кусает Катюху. Няня пытается удержать Женю, но одна она явно не справится.
— Мы за подмогой! — быстро бежим в сторону корпуса, пока никто не опомнился. Огибаем здание. Крики становятся тише. Надеюсь, Катюха не заболеет шизофренией от укуса. Рядом с забором растет липа, мы с Катюхой давно её приметили. Всё еще доносятся истошные вопли Жени. Прости нас, Женька! Сегодня ты стала для нас великомученицей. Прощай, наш милый друг…
Мы забираемся на дерево и видим, как к Жене подбегают санитары. По ту сторону забора — дорога. Прыжок, легкое падение, ссадины на ладонях. И вот мы уже голосуем на тротуаре. Запах асфальта перемешивается с пылью, шум большого города бьет в уши, придает нам сил — так пахнет и звучит свобода.
— Девочки, вам куда? — выглядывает из окна притормозивший на девятке водитель.
Вроде, не похож на маньяка. Мы просим подвезти до метро. Денег нет, честно признаемся. С третьей попытки нам удается уехать подальше от лечебного дома для детских несчастных голов. Прощаемся с Катюхой у турникетов метро «Коломенская». Теперь нам следует разделиться, наши жизни расходятся.
***
Стереть, замазать, убежать, застирать, обновить, перекрасить, высветлить, отстирать…
Я осваиваю акварель. Это кажется мне невозможным, непостижимым. Ничто не дается мне так сложно, как эта дурацкая акварель. Хочется порвать рисунок, смять в мокрый бумажный комок и запустить в глубину неба, швырнув в никуда.
Я сама выбрала себе жизнь, приняла условия этой вселенной, лишь бы никогда больше не встретиться с буйными.
Бедная Женька. Как она там? Уже не девочка, женщина, навеки запертая в глубинах собственной души. Всё, что есть у Женьки, — её внутренний мир, почти не соприкасающийся с внешним, почти нормальным. Наверное, как и раньше, при появлении нового человека Женька хочет заговорить. Жаль, что она не рисует, может быть так, удалось бы хоть немного заглянуть ей в душу.
